Что серьёзная наука думает о мемах

Оказывается, это не просто смешные картинки.






О мемах как элементах культуры рассказывает знаменитый американский учёный Дэниел Деннет в книге «Разум: от начала до конца. Новый взгляд на эволюцию сознания от ведущего мыслителя современности». В работе автор опирается на открытия современной науки и подробно объясняет сложные понятия.

Среди учёных, исследующих культурную эволюцию, до недавнего времени был распространён «молчаливый запрет» на использование предложенного Докинзом в 1976 году термина «мем» для обозначения распространённого в той или иной культуре способа поведения или деятельности; однако любой знающий учёный способен рассуждать об этих вещах, используя иную терминологию: терминологию идей, практик, методов, верований, традиций, ритуалов, правил и тому подобное.
Все эти виды информации распространяются среди людей почти как микробы или вирусы. Информация — это то, что служит главным предметом культурной эволюции, как и генетической эволюции, и, согласно Ричерсону и Бойду, нам нужно некое рациональное соглашение о том, как называть информацию, хранящуюся в человеческом мозгу. Эта проблема вовсе не тривиальна, поскольку психологи выказывают глубокие разногласия по поводу природы сознания и социального обучения.
Когда мы рассуждаем об эволюции культурной информации, мы редко, почти никогда не обсуждаем единицы (тот самый Шенноновский стиль), биты информации, поэтому хорошо бы было сформулировать общий термин для определённого куска или порции информации, термин, который можно было бы поставить рядом с геном, но который бы с ним контрастировал.
Слово «мем» тем временем уже закрепилось в английском языке и вошло в последнее издание Оксфордского словаря, где оно определено как «элемент культуры, который можно рассматривать как передаваемый не-генетическим путём»; мы можем остановиться на нём как на самом общем термине для любых культурных явлений.
Тем, кто брезгует этим термином, поскольку его идентичность ещё не подтверждена всеобщим согласием, следует напомнить себе, что споры о наименовании его аналога, гена, всё ещё продолжаются аж до сих пор, и даже есть те, кто не признаёт и его. Итак, игнорируя традицию избегания, я буду настойчиво называть элементы культуры (большинство из них) мемами, и буду настаивать на этой терминологии, поскольку полагаю, что вклад концепции Докинза в понимание культурной эволюции намного перевешивает любой вред от порой неудачных коннотаций, вызванных этим термином.
Как же концепция мема умудрилась приобрести плохую репутацию? За это мы должны «поблагодарить» отчасти некоторых «меметистов», которые плохо выполняли домашние задания и стали авторами нелепых преувеличений, и отчасти тех теоретиков, которые вели исследования культурной революции и не желали давать Докинзу никаких преимуществ, чтобы не создавать себе конкурента.
Конечно, существует и добросовестная критика ряда аспектов предложений Докинза, и мы рассмотрим её в книге. Но самый большой вред нанесла истеричная кампания огульной критики, нечто вроде аллергической реакции ряда учёных-гуманитариев и социологов на вторгшуюся в их священные владения пошлую биологию.
Мемы Докинза повлияли на исследования в области культурной эволюции по трём основным направлениям.

Умение без понимания. У многих культурных явлений нет автора, нет группы авторов, нет вообще какой-либо направляющей и руководящей руки; их неоспоримо удачная, разумная структура является результатом естественного отбора: дифференциальной репликации информационных симбионтов, чьи носители могут быть столь же несведущи относительно их возможностей, как бабочки относительно пятен на собственных крыльях (человеческие существа начинают постепенно ценить достоинства разных идей, которые они распространяют, однако, как мы можем убедиться, это совсем недавнее и совершенно необязательное явление в долгой истории культурной эволюции. Человеческое понимание — и одобрение — вовсе необязательно и недостаточно для закрепления мема в культуре).

Приспособляемость мемов. Мемы обладают собственными репродуктивными свойствами, они ведут себя как вирусы. Как утверждает Докинз: «Раньше мы не учитывали то, что некая культурная черта может эволюционировать сама по себе просто потому, что это выгодно для её распространения». Независимо от того, улучшают ли мемы репродуктивные способности их носителей — человеческих существ, перенимающих и использующих содержащиеся в них возможности, естественный отбор делает свою работу и среди самих мемов. Мемы могут распространяться и фиксироваться на десятилетия, а могут и мгновенно исчезать сразу после появления, их эволюционный процесс слишком сложен, чтобы его можно было распознать в очередном приросте или убыли потомства. (Даже если бы все мемы были симбионтами-мутуалистами, несущими полезные адаптации, способствующие росту репродуктивных способностей у хозяев, скорость их распространения не могла бы быть объяснена этим их мизерным влиянием.)

Мемы — явления информационные. Они суть «предписания», как нужно делать что-то, и могут передаваться, храниться и мутировать без обязательности исполнения или выражения (скорее как рецессивные гены, тихо перемещающиеся в геноме). Предполагается, что Марко Поло привёз макароны из Китая в Европу; он не был при этом шеф-поваром — ему было достаточно распространить копии мема в своём окружении, и часть людей заразились им, а потом воспроизвели в собственном поведении.

Традиционные теории культурных изменений в гуманитарных и социальных науках обходились без этих идей. Старомодный функционализм Дюркгейма, например, обнаружил множество важных функций и задач у социальных механизмов, таких как табу, практики, традиции, социальные различия и так далее, однако оказался неспособен объяснить, каким образом эти эффективные механизмы возникли.
Были ли они плодом ума королей, вождей или священнослужителей; подарком Бога или просто удачей? Или это был таинственный «коллективный разум», или «народный гений», смогший оценить новшества и распространить их? Телеология без последствий не проходит, и последователи Дюркгейма не смогли защитить свои завоевания.
Но нам не нужно открывать никакой волшебный механизм; естественный отбор мемов способен выполнять созидательную работу без какого-либо контроля, понимания и руководства со стороны человечества, богов или групп влияния. Как отмечал Дэвид Слоан Уилсон, функционализм вымер из-за отсутствия у него надёжного действенного механизма. Теория эволюции мемов путём естественного отбора может предоставить нам этот механизм, точно так же, как тектоника плит обеспечивает необходимым механизмом гипотезу дрейфа континентов, делая её надёжной.
Другая проблема, с которой мы сталкиваемся в традиционных теориях культуры, связана с их «застреванием» на «психологических» категориях информационных сущностей: идеях или верованиях. Но, хотя идеи и верования (как бы мы их ни характеризовали — пусть как ментальные или психологические состояния или эпизоды), несомненно, играют важную роль в человеческой культуре, не все культурные влияния или изменения зависят от чьего-то типа сознательного восприятия.
Группа людей может неосознанно, не отдавая себе в этом отчёта, изменить произношение слова, или форму жеста, или способ нанесения штукатурки на стены.
Даже значения слов могут изменяться в ходе процессов, никак не зависящих от тех, кто эти слова использует, благодаря дифференциальной репликации. Сегодня, когда кто-то говорит возбуждённо: «Лекция была невероятная, это бомба!», все понимают, что он не имеет в виду готовящийся взрыв. Никто не корректировал значение слова, не одобрял его; это просто случилось, изменилась популяция токенов, производимых культурой.
Тот факт, что изменения в особенностях культуры могут распространяться сами по себе, трудно поддаётся осознанию, и поэтому его часто упускают из виду, ведь мы следуем чаще традиционной психологической трактовке идей и верований. Перспектива развития теории мемов позволяет надёжно скорректировать это упущение, однако ещё важнее то, каким образом мемы умудряются внедрить альтернативное видение того, как информация, порождённая культурой, внедряется в мозг, не будучи понятой.
Проблема стандартного подхода заключается в том, что он опирается на не подвергаемое критике допущение существования рациональности по умолчанию, основанное на предположении, что психология «народа» (и даже высших животных) заключается в том, что народ всё поймёт, что ему ни предложи. Новые идеи, верования, концепции почти всегда «по умолчанию» считаются понятыми идеями, верованиями, концепциями. Иметь идею, говорил Декарт, это представлять её себе ясно и отчётливо.
Мы часто не замечаем, что, когда пытаемся сформулировать тему для дискуссии или исследования, идентифицируем её по содержанию (нет, не на ту тему, что упомянул Том, или тему, что возникла в связи с моей идеей перестановок в бейсболе). Это проявление повсеместных додарвиновских представлений о том, что понимание есть суть компетентности, и очень важно переформулировать мысль так, чтобы можно было, по крайней мере, сделать первый набросок того, как непонимающие компетенции можно постепенно превратить в понимание.
Традиционные теоретики культуры часто переоценивают вклад отдельных творцов, воображая, что им присуще особое понимание того, что они придумывают, распространяют и улучшают. Понимание вовсе не обязательно для усовершенствования дизайна и устройства. Исследуя эволюцию полинезийского каноэ, Роджерс и Эрлих цитировали Алена, французского философа, писавшего о лодках рыбаков в Бретани:

Шартье Ален
Французский философ.
Новая лодка повторяет другую лодку… Можно порассуждать на манер Дарвина. Совершенно ясно, что плохо сделанная лодка окажется на дне после одного-двух путешествий, и её никто никогда не скопирует… Таким образом можно сказать, с полным на то основанием, что лодки создаёт само море, выбирая те, что плавают хорошо, и уничтожая остальные.

Лодочные мастера могут выдвигать предложения, плохие или хорошие, как улучшить лодку отцов и дедов, которую те научили их строить. Когда они внедрят собственные усовершенствования в свои создания, они могут оказаться правы или не правы. Иные усовершенствования могут просто копировать ошибки, как это делают генетические мутации, и они вряд ли станут счастливой случайностью; однако иногда чудо происходит, и возникает местное искусство создания лодок. Лодки, возвращающиеся на сушу, копируются, остальные уходят навсегда на дно — вот классический пример естественного отбора продуктов труда. Скопированные лодки могут аккумулировать необязательные, неопасные новшества — например, украшения — в дополнение к их подлинно функциональному совершенству.
Спустя время эти декоративные элементы могут обрести полезные функции, но могут и не обрести. Таким образом, развитие мемов может объединить функциональные вещи и просто традиционные украшения в артефакты, ритуалы и другие человеческие практики и объяснить нашу неспособность провести «красную черту» между двумя категориями, не обращаясь к «непостижимости народного гения», который их создал. Никакого понимания и не требуется, даже если порой оно и ускоряет процессы исследований и разработок.
Ещё одним недостатком большинства традиционных способов осмысления культуры является тенденция концентрироваться на удавшихся проектах и игнорировать провалы. Экономическая модель культуры неплохо подходит в качестве первого приближения для бесспорно полезных (или даже просто безвредных) элементов культуры: технологий, связанных с ними научных исследований, искусства, архитектуры, литературы, — короче, «высокой культуры».
Это на самом деле сокровища, принадлежащие обществу, и есть смысл (то есть это рационально) сохранять и поддерживать эти творения, нести затраты на их сохранение и уход за ними и обеспечивать передачу их последующим поколениям в качестве ценного наследия, даже если для этого требуются годы обучения, инструктирования, репетиций, позволяющих нести их «в целости и сохранности» сквозь столетия.
Однако что делать с бесполезными, дурацкими, снижающими приспособляемость элементами культуры?
Как быть с теми привычками, которые никому не нравятся на самом деле, но которые слишком трудно и затратно искоренять? Которые похожи на вирусы гриппа или малярии? Теория мемов включает в себя не только золотую середину, но действительности и разные крайности, как биология различает мутуалистов, комменсалов и паразитов среди симбионтов.
Многих людей отталкивает идея о сходстве мемов и вирусов, поскольку они ошибочно убеждены в том, что вирусы всегда плохие. Это вовсе не так, на самом деле лишь очень небольшая часть миллиардов разных вирусов, живущих в каждом из нас, являются токсичными в том или ином смысле. Ещё не известно точно, какие вирусы приносят пользу, однако мутуалисты, живущие в нашем кишечнике, необходимы нам точно, — без них мы просто умерли бы.
Нужны ли нам вирусы, чтобы развиваться? Вероятно. Так же нам нужны и наши мемы. Робинзон Крузо Даниэля Дефо представляет собой энциклопедию мемов, которыми любой может воспользоваться, и — забавный исторический парадокс — средний взрослый в XVIII веке, вероятно, был лучше оснащён мемами для самостоятельного выживания, чем такой же средний взрослый из развитого общества XXI века. (Многие ли из нас знают, как собирать семена для будущих посадок, разжигать огонь без газовой зажигалки или валить деревья без бензопилы?)
Могут ли паразитические мемы по-настоящему процветать? Положительный ответ на этот вопрос стал одним из самых потрясающих моментов в теории Докинза о мемах, и, вероятно, поэтому вызвал к ним такую антипатию. Докинз, по мнению многих читателей, заявил, что якобы всякая культура является страшной болезнью, инфекцией в мозгу, провоцирующей саморазрушение. Однако ничего подобного учёный в виду не имел. Вопиющий пример ошибочной оценки можно обнаружить у Дэвида Слоана Уилсона, ратующего за необходимость существования у культуры эволюционного фундамента.

Дэвид Слоан Уилсон
Американский биолог-эволюционист.
Успех одних [социальных экспериментов] и провал других, базирующийся на их соответствующих характеристиках, представляют собой процесс слепых вариаций и селективной фиксации, действовавших в течение недавней человеческой истории в дополнение к отдалённому эволюционному прошлому.

При этом он категорически отрицает мемы, полагая их «паразитами», и поэтому принципиально не рассматривает возможность того, что мемы обеспечивают эволюционный процесс некоторых культурных феноменов, в частности религий, намного эффективнее и надёжнее, чем предложенная им гипотеза «многоуровневой групповой селекции».
На самом деле, он даже не замечает, что сам то и дело ссылается на мемы, — например, ему нравится называть катехизисы «культурными геномами, содержащими легко копируемые информационные элементы, потребные для развития и адаптации сообщества». А в других случаях он даже и не замечает, что меметические альтернативы его гипотезам не только существуют прямо у нас под носом, но и более правдоподобны.
Многие мемы, возможно, подавляющее большинство, являются мутуалистами, помогающими нам повысить нашу приспособляемость (например, систему восприятия, память, наши лидерские качества или манипулятивные способности). Если бы мемы-мутуалисты не существовали с самого начала, трудно представить, как культура вообще возникла бы. Но, как только культурная инфраструктура была создана и внедрена в результате взаимодействия культурной и генетической эволюций, сразу же возникла и высокая вероятность использования этой инфраструктуры паразитическими мемами. Ричерсон и Бойд назвали эти мемы «культурные изгои».
В качестве примера можно привести такое распространённое явление, как интернет, сложный и дорогой артефакт, разработанный и построенный для удовлетворения многочисленных практических и жизненных нужд: сегодняшний интернет является прямым потомком Arpanet, созданного агентством ARPA (сегодня DARPA, Defense Advanced Research Projects Agency — Управление перспективных исследовательских проектов Министерства обороны США).
Агентство было основано Пентагоном в 1958 году в ответ на советскую победу в космосе, когда СССР раньше США запустил в космос первый спутник; задачей агентства было усовершенствование научно-конструкторских работ в области военных технологий.
Сегодня же спам и порно (и фото котиков, и иные интернет-мемы) способны легко затмить любой хай-тек-проект, распространяемый военными лабораториями.
Прежде чем определить стереотипные примеры такого мусора, не улучшающие человеческую природу, мы должны вспомнить, о какой «природе» идёт речь в эволюционной биологии: это не здоровье, не счастье, не интеллект, не комфорт или безопасность, это способность к размножению. Какие мемы на самом деле заставляют их носителей иметь больше внуков? Они весьма малочисленны, похоже. А большинство из самых любимых нами мемов вообще снижают наши биологические порывы размножиться.
Возьмём, к примеру, высшее образование — оно весьма негативно сказывается на нашем воспроизводстве; если бы потребление брокколи имело бы аналогичные последствия, вероятно, на упаковках писали бы: «ВНИМАНИЕ! Потребление брокколи может серьёзно уменьшить вероятность появления у вас большого числа внуков». Когда я спрашиваю своих студентов, пугает ли их такая перспектива, они отвечают, что нет, и я им верю. Они думают, что в жизни много более важных вещей, чем воспроизводство их рода, и их отношение является сегодня не то чтобы универсальным, но преобладающим мнением человечества.
Этот факт сам по себе отделяет нас от других видов. Мы представляем собой единственный вид, который умудрился занять позицию, на которой генетическая приспособленность не является высшей целью, высшим благом жизни. Птицы строят гнёзда, бобры возводят плотины с целью родить потомство; киты ради этого мигрируют на десятки тысяч миль, некоторые пауки находят смерть в объятиях самок.
Ни одному лососю, упорно лезущему против течения на нерест, не придёт в голову плюнуть и решить вместо этого научиться играть на скрипке. Человеку — запросто.
Человек — единственный вид, который обнаружил, что есть другие вещи, во имя которых можно умереть (и убить): свобода, демократия, правда, коммунизм, Римская католическая церковь, ислам и другие сложные мемы (мемы, состоящие из мемов). Как все живые существа, мы рождаемся с сильным стремлением выжить и продолжить свой род, проявляющимся в непреодолимых стремлениях нашей «животной природы» и многих более тонких привычках и склонностях.
Однако мы одновременно являемся видом, способным к убеждению, — не просто обучаемым, как птицы или обезьяны, не только дрессируемым, как собаки и лошади (и лабораторные животные в условиях строгого режима), мы ещё способны быть движимыми причинами, причём причинами, созданными нами самими, не свободно плавающими природными причинами.
Мы рассматривали на примерах строящих термитники термитов и прыгающих антилоп подобные причины, которые не имеют отношения к самим организмам. Животные делают какие-то вещи по каким-то причинам, но они либо вовсе не понимают, почему они делают то, что делают, либо понимают в весьма ограниченном смысле; это доказано множеством экспериментов, демонстрирующих их неспособность к обобщению, к использованию в изменившемся контексте полученного в иных условиях опыта.
Мы, наоборот, не только делаем что-то по причинам; у нас часто есть причины для того, чтобы сделать что-то: в том смысле, что мы формулируем их сами себе и одобряем после соответствующего изучения. Наше понимание причин, заявляемое нами для обоснования наших действий, может быть несовершенным, ошибочным, даже быть самообманом, однако сам факт того, что у нас есть наши собственные причины (умные или дурацкие), делает нас способными рассуждать о них и отказываться от них под чьим-то влиянием.
Когда наше мнение меняется, как принято у нас говорить, под воздействием чьих-то убеждений (возможно, созданных нами самими), существует вероятность того, что наше признание и согласие на перемену причин не будет принято «близко к сердцу», несмотря на то что мы можем утверждать что-то под влиянием момента. Это влияние может не оказать длительного воздействия на наши взгляды и оценки, как бы к этому ни стремился советчик или учитель. Мы пересматриваем, подвергаем сомнению, заново объясняем и перепроверяем наши доводы, испытываем их на практике и принимаем или отвергаем, утверждает Вилфрид Селларс.
Аристотель назвал наш вид «разумным животным», а Декарт и многие другие, вплоть до сего дня, приписывали нашу способность генерировать причины и рассуждать особому res cogitans, мыслящей субстанции, помещённой в наши головы Богом. Если наши способности не являются божественным даром, откуда же они появились? Мерсье и Спербер предположили, что способность отдельного человеческого существа рассуждать, выражать мнение и оценивать логику аргументов возникла в результате социальной практики убеждения, о её существовании свидетельствуют некоторые ископаемые следы.
Пресловутая предвзятость в суждениях представляет собой на самом деле наше стремление выделить позитивные свидетельства в пользу наших текущих верований и теорий и игнорировать негативные факты. Эти и другие хорошо изученные особенности типичных ошибок человеческих рассуждений предполагают, что люди отточили особые навыки: как принимать чью-то сторону, убеждать других во время спора, не обязательно при этом следуя истине.
Наш основной талант — «способствовать принятию решений, которые легче обосновать, но не обязательно лучших».
Эволюционный процесс развития и совершенствования, способный создать подобную способность, должен зависеть от некой первичной, зачаточной способности к использованию речи; поэтому мы можем рассматривать его как коэволюционный процесс, составную часть культурной и генетической эволюций, сопровождавшийся эволюцией произносимых мемов, слов, указывающих путь.
« Вопрос на засыпку: царь и король — в чём разница?
10 древних изобретений, которые поражают умы... »
  • +5

Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.

+2
Кто-нибудь дочитал эту портянку до конца?..
+2
(Ь) Я, но к концу- «через строчку». «Слишком много букв...» (тоже мем) ;)